Провожая старый день минувший,
Едва подушки мягкой головой коснувшись,
Предавшись снам, им радостно внимая,
С антрактом сцену жизни покидаешь,
А утром под птичье голосистое звучание
Кулисы поднимает память вновь руками,
Открывши декорации, опыт и сюжет на сцене:
Ошибки, счастье, взлёты, навыки, падения.
У памяти особая в театре роль отведена:
Ввести сценарий, сохраняя линию сюжета,
В чуть приоткрывший глаз от отблеска рассвета,
Вновь запуская весь репертуар игры в полёт,
Чтоб двигаться вперёд как реактивный самолёт,
А не бежать, как мышка, в колесе на месте.
Так может помнить жизней прошлых песни
Настолько же полезно как помнить день иль год?
Ум постоянно занят чем-то интересным,
А если болтовню его утихомирить на досуге,
Как шумную толпу, которая штурмует вход,
То и у памяти окажутся не столь коротенькие руки
Как думают порой умы, что вторят во весь глас,
Что мы играем сцену жизни только раз,
Им представляется игры порядок древний
Отрезком времени от нашего рождения
И до момента как бьёт последний час.
А если не по нраву им приходится сценарий,
То в адресат судьбы бросаются стенания.
Отрезок, он и есть отрезок, что нет картины в целом,
Порядок застлан жизни весь закономерный.
А если выйти из-за кулис за театральные пределы,
То что покажет рук творение памяти бескрайней?
Что столкновение с людьми не может быть случайным,
Что справедливы все события, что происходят с нами,
А жизнь — театр, что ранее мы сколотили сами.
Мы связаны с людьми невидимыми крепкими узлами,
Перетасовывая карты из жизни в жизнь меняемся ролями,
Друг друга задевая то любовью, то колючими шипами.
Узлы нам вяжет крепко всплеск эмоциональный,
Что в прошлых воплощениях верёвку вил меж нами.
И потому, ступив на сцену, едва столкнувшись рукавами,
Или отбросит в сторону, или по жилам заструится пламя.
В тиши от шумного прибоя волн ты входишь в эту жизнь с размахом крыльев и наблюдаешь за собой чрез два открытых объектива, кои перед тобою разворачивают мир, как словно голограмму. Ты мал еще и мир весь для тебя открыт, прозрачен, ты молча погружаешься в него. Пока у объективов не зашторено стекло, всё, что падет под наблюдение, в тебе рождает ветер удивления и жажду чувствовать его. И вот волна приносит мысль, слово. Шепча на ухо: «Материализуй его». И пролетают словно кадры плёнки перед объективом, рождая пред тобой кино. Взрослеешь, вовлечён, играя роли, а вместе с тем глядишь со стороны. И вот, когда волна словесная не сходится с твоей волною, что у тебя находится внутри, кем, собственно, являешься на самом деле ты, то мир являет искажение и вводит в заблуждение, деля, условно говоря, тебя на части: ты и мир. Поэтому в проявленном изображении жизни ты не находишь счастья, хоть будешь ты богат и золотом усыпан с головы до пят. А вот, когда твоя волна, что рождена в тиши от шумного прибоя волн, как можно ближе совпадет в одно единое с волною слов, намерений, поступков, тогда в прозрачности ты будешь без оков и вспомнишь кто есть таков. И снова свои заметишь крылья. А жизнь в ответ тебе воздаст и для всего живого весомым станет твоё слово.
«Почему птицы летают?» – вдруг из ниоткуда донесся голос сквозь дымку тумана. Я непроизвольно вскрикнула, и, споткнувшись, приземлилась на мокрую траву. Оглянулась по сторонам, но никого не заметила. Почему-то именно сегодня, несмотря на пасмурную погоду, я решила сделать утреннюю пробежку по привычному маршруту в местной роще. Вокруг не было ни души, моросящий дождь, казалось, никогда не закончится, тропинка почти совсем растворилась в сгущающемся тумане. «Я тебя спрашиваю, почему птицы летают?» – произнес тот же голос, уже громче и настойчивей. Я опять вскрикнула, сердце заколотилось как у птички колибри. Передо мной стояло маленькое светловолосое создание, смотрящее на меня нетерпящим взглядом. «Какие птицы, ты что здесь делаешь одна?» – почти дрожащим голосом выпалила я. Добавив выдыхая протяжно воздух: «Как же ты сильно меня напугала». Это была девочка лет четырех-пяти, одетая в платьице, в руке она держала мягкую игрушечную обезьянку. «Где твои родители? Ты заблудилась? Давай я провожу тебя домой?» – спросила я. Девочка помотала в разные стороны головой и серьезным тоном ответила: «Это ты заблудилась! Пойдем, я тебе покажу как надо идти». И своей маленькой ручонкой взяла меня за руку. Я едва удержалась, чтоб не рассмеяться и поддалась игре. «Ладно, пойдем, тебя как зовут?» — спросила я, пытаясь что-нибудь узнать. Она молчала, игнорировала мои последующие вопросы и шли мы некоторое время молча. Дождь уже почти закончился, прохладный воздух пах кипарисом. «А вот мы и пришли», — сказала девочка и показала на лестницу, что вела куда-то вверх. Туман не позволял увидеть, куда она шла, вся видимость ограничивалась десятью ступеньками. Странно, не помнила я, чтоб в этом парке были хоть какие-то строения. «Ты здесь живешь?» – сама не зная, что спрашиваю, вымолвила я. «Пойдем!» – протяжно ответив, потянула она меня за собой. И мы стали подниматься вверх. Лестница была крутая, с высокими ступеньками и девочке было сложно ступить даже на одну. Я взяла в руки ее обезьянку и помогала ей подниматься, она в свою очередь сжимала мою руку и тянула вверх. И с каждой ступенькой я понимала, что что-то здесь не так, взглянув на девочку внимательно, потом на обезьянку, что держала я в руках. И тут как словно мне в лицо водой холодной окатили и пошатнулась я, чуть не упав назад. Я вспомнила, что обезьянку звали Колей и сон отчетливо я помню, когда в четыре с половиной года мне снилась эта роща, с ее лесочком хвойным, и девушкой высокой с влажной головой от моросящего дождя, как заблудилась в рощице она и я взяла ее за руку и шли мы молча двое по этой лестнице, что перед носом у меня сейчас. Мигнула вспышка и стало растворяться всё перед глазами, я стала медленно подушку ощущать, кровать и простынь. И вот проснувшись окончательно от сна, где встретилась с собою, мне кажется, что очевидно до сих пор держу ручонку ту в своих ладонях.